1) В средневековой еврейской и арабской поэзии в силу природы языка (местоименные окончания) крайне естественна монорифма (до такой степени, что Низар Каббани уже в 20 веке спокойно пользуется ей же, лишь чуть модифицируя), в индоевропейских языках она предельно неестественна.
Именно вследствие этого обстоятельства наиболее красивой в ср.-ар. и ср.-евр. поэзии считается рифма, которая делается из максимально близких и похожих друг на друга слов – например, два глагола одной породы, отличающихся лишь на одну согласную, в идеале – согласные должны быть ещё и близкими друг к другу. В русской поэзии такое представить абсолютно невозможно (рифма вида “подходил/подводил”, да ещё и намеренно?!), и зачем это нужно, русскоязычный читатель не поймёт. У Йегуды ха-Леви рифма может строиться на תעזרני – תעצרני, та3азрэни – та3ацрэни. Это – признак высокого мастерства и связи с древнейшей традицией, восходящей ещё к Псалмам. Благодаря этим свойствам языка можно зарифмовывать строки сотнями без какого-либо ущерба для смысла.
Но на русском монорифма воспринимается намного хуже. Основной эффект, которого она достигает – утомить читателя предсказуемостью и банальностью. Тем не менее, раз за разом переводчики этот эффект игнорируют.
Спешимся здесь, постоим над золою в печали,
В этих просторах недавно еще кочевали
Братья любимой, и след их былого жилья
Ветры вдоль дола песчаного не разбросали.
Мелкий, как перец, осыпал помет антилоп
Травы прибрежного луга, пустынные дали.
В час расставания слезы катились из глаз,
Словно мне дыни зеленой попробовать дали.
Хорошо ли это звучит по-русски, естественно ли? По-моему, нет.
Естественным решением является “сдвиг” рифмы.
Я отвечал ей: “Покрепче поводья держи!
Дай поцелую тебя, и забудем печали!
Часто к возлюбленной я приходил в темноте,
Даже к беременной я пробирался ночами.
Другим возможным решением является просто отказ от монорифмы. Тогда самое простое – это что-то вроде:
Поплачем над прежней любовью, над старым жилищем,
Хотя и обломков его мы уже не отыщем.
Далекие дни, погребенные в этих руинах, –
Как стертые буквы молитвы на свитках старинных.
Можно просто отказаться от рифмы.
О ездок, что мчался вскачь на верблюдице весь день
И весь вечер и всю ночь продолжал свой трудный путь!
У предгорья Арафат поклонись святым местам –
Там Муаррафу привет и Мухассабу привет.
Я полагаю, что монорифма всё же возможна, но чтобы она не утомляла читателя, следует её расцвечивать внутренними рифмами, созвучиями и образами.
2) Размеры. В этом плане хорошее решение было предложено А. Долининой – чередование трёхсложного и двусложного размера.
В дорогу пора поднять верблюдов, сородичи!
Я больше теперь не ваш, примкнул я к семье другой!
Готово уж всё к отъезду: седла подвязаны,
Верблюды навьючены, и путь освещен луной.
Есть и другие подходы, но этот мне представляется достаточно хорошим.
3) Разница культур. Например, юмор в средневековой арабской поэзии (а он там вполне присутствует) не воспринимается как таковой при прямом переводе; следует его доносить до читателя иным образом. Способы выражения мыслей тоже зачастую непонятны вследствие намного более сложной, непрямой и насыщенной аллюзиями и цитатами манеры речи.
С другой стороны, традиционное использование восхвалений (к примеру) адресата звучит для современного читателя высокопарно и выспренно и может быть сокращено или опущено без особенного ущерба для смысла.
Хорошим решением автору представляется такое: давать перевод поэтического текста не as is, а вплетая его в структуру повествования. Переводя панегирик Мутанабби, следует перед этим рассказать, кто такой Сайф ад-Даула, к которому обращено стихотворение.
Т.е., стихи должны быть частью бОльшего текста (не просто сноски или введение от переводчика, но полноценный рассказ).
Сюда же относятся цитаты из Корана, например; для полноценной передачи следует делать стихотворение в талмудическом духе, с “ветками комментариев”, окружающих его.
4) В заключение можно привести пример поэтического перевода, который автор считает удачным и заслуживающим подражания. Аль-Мутамид в переводе Марии Петровых:
Надо мною пролетает стая горных куропаток,
Пролетает и не знает о темницах, о цепях.
И заплакал я невольно, – я хотел умчаться с ними,
Не от зависти заплакал, мне свидетелем Аллах.
Стать хотел я вольной птицей, чтоб лететь к родным и близким,
Чтоб с душою беспечальной не встречать рассвет в слезах.
Пусть они утрат не знают, пусть не ведают разлуки,
Не проводят дни и ночи в нескончаемых скорбях.
Пусть не слышат скрип засова и тюремной двери скрежет,
Пусть не знают, как жестоко отравляет сердце страх.
У меня одно мечтанье – встреча скорая со смертью,
Я не в силах жаждать жизни – цепи на моих ногах.