Абу Нувас был основным соперником уже знакомого нам Абу-ль-Аттахии при дворе. Эти поэты отличались практически полностью – Абу-ль-Аттахия писал так, будто ему платили по числу строк, подробно излагая и разжёвывая слушателю любую мысль, не упуская ни малейшей подробности; Абу Нувас лаконичен и избегает повторов. Абу-ль-Аттахия серьёзен и торжественен, Абу Нувас остроумен и язвителен. Абу-ль-Аттахия говорит довольно прямо, Абу Нувас любит намёки; Абу-ль-Аттахия призывает слушателей подумать о душе, отринув мирские соблазны, и следовать исламу, Абу Нувас же… Достаточно привести один пример: “Моё перо плохо подходит, чтобы писать на бумаге с лицевой стороны; зато каким бойким оно становится, если перевернуть бумагу и начать писать с тыла!” Намёк на сексуальную ориентацию слушатели в те времена считывали не хуже, чем сейчас.
Даже при весьма либеральном дворе Харуна ар-Рашида это было несколько на грани фола.
Параллельно с основанием гомоэротической литературной традиции (“Исцели меня, вино, из рук служанки, хоть и девочка она, но под одеждой явно член! Двух она себе в любовники взяла – один развратник, а второй же, а второй обычный гей”) Абу Нувас мимоходом создал целый жанр, названный впоследствии “хамрия” (хамр – вино, соответственно, все стихи, которые в исламском мире распевали на попойках, так или иначе восходят к нему). Даже учитывая, что при аббасидском дворе запреты на вино реально не соблюдались, всё равно можно представить, как такие песенки, доносившиеся из каждого второго дома в Багдаде, бесили религиозных авторитетов.
И это уже не говоря про откровенное издевательство над религией в духе: хватит попрекать меня моим образом жизни, ведь разве не бесконечно милосердие Господа, чтобы простить мне грех-другой? А раз оно бесконечно, то, стращая меня адом, ты отрицаешь его милосердие, совершая более тяжкий грех, чем я.
Поскольку Абу Нувас совершенно не был идиотом, и, вероятнее всего, понимал, что если и не при жизни, то потом его стихи закэнселят при первой же возможности, то ближе к концу жизни он прозрел, раскаялся в грехах бурной молодости, и написал ряд вещей, где подробно описал процесс раскаяния и возврата к вере. В конце концов, милость Аллаха безгранична, а сомневаться в ней – великий грех.
Одну из таких вещей он перед смертью отправил уже знакомому нам имаму Аш-Шафии с просьбой помолиться за него. Имам, узнав, от кого это прислали (репутация Абу Нуваса уже гремела по всему Халифату), сначала вообще не хотел открывать, и тем более молиться за такого грешника. Потом всё же не удержался (поэтическая репутация гремела не меньше), открыл, прочитал, прослезился и помолился. Теперь место Абу Нуваса в исламской поэтической традиции было в относительной безопасности; в благочестии Аш-Шафии не сомневался никто, и если уж он поверил в искреннее раскаяние, то…
В итоге сейчас в исламском мире Абу Нуваса упоминают с изрядной опаской, опуская 99% биографии и сосредотачиваясь лишь на финале: “Вот, знаменитый поэт и великий грешник и дебошир, но видите, даже такому Аллах может даровать исправление, вот он какие стихи об этом написал!” Большую часть стихов подвергают свирепой цензуре и публикуют с изрядными купюрами, если вообще. В 2001-м мин. культуры Египта официально организовало сожжение его книг. Но о полной отмене всё-таки речи нет.