Факты из истории арабской литературы
1. Арабы впервые появляются в истории в ассирийских записях (битва при Каркаре, 853 год до нэ). Письменность достоверно возникает только после распространения ислама. Соответстственно, 15 веков – с 9 века до нэ и до 7 века нэ – у арабов бытовала только устная передача касыд / хулительных песен / сказаний / etc.
https://en.wikipedia.org/wiki/Gindibu
2. Тем не менее, где-то с 500 года нэ (120 лет до Мухаммада) арабские поэты создают стихи, которые до нас уже дошли; надо понимать, что в то время поэзия (как и вообще в дописьменных обществах) – не развлечение образованной элиты, а куда более мощный инструмент; по сути, единственный способ для человека остаться в памяти потомков – попасть в хорошую касыду, например; и вопрос, естественно, ещё и в том, КАК он останется в этой памяти.
3. Соответственно, арабы приписывали своим поэтам сверхъестественные способности. Сатирически-хулительные стихи (hijá), с изощрёнными оскорблениями/угрозами/описаниями ужасной участи, ожидающей противника – самая близкая аналогия сейчас это рэп-баттлы – поединщики-поэты вероятнее всего сочиняли/декламировали непосредственно перед боем, пока враждующие племена/кланы готовились. Предположительно, это оказывало влияние на боевой дух сторон.
(декламация этих стихов сопровождалась разного рода магическими обрядами – намазывание волос маслом и тд)
4. Видимо, изначально у арабов появился _садж_ – проза, делящаяся на отдельные предложения, заканчивающиеся рифмой, и имеющие внутренние рифмы, но без стихотворного размера; Коран, например, так и написан.
5. Из _саджа_ вырос _раджаз_, самый простой стихотворный размер, послушать, как звучит, можно тут где-то с 22-й секунды:
نَحْنُ بَنَاتُ طَارِقِ،
نَمْشِي عَلَى النَّمَارِقِ،
الدُرُّ فِي المَخَانِقِ،
وَالمِسْكُ فِي المَفَارِقِ،
إنْ تُقْبِلُوا نُعَانِقِ،
أوْ تُدْبِرُوا نُفَـارِقِ،
فِرَاقَ غَيْرَ وَامِقِ.
naḥnu banātu ṭāriqī
namshī ‘alā n-namāriqī
wad-durru fi l-makhāniqī
wal-misku fi l-mafāriqī
’in tuqbilū nu‘āniqī
’aw tudbirū nufāriqī
firāqa ghayra wāmiqī
We are those Ṭāriq girls
We walk on carpets fair
Our necks are hung with pearls
And musk is on our hair
If you advance we’ll hug you
Or if you flee we’ll shun you
And we’ll no longer love you
| – u u – | u – u – |
| – – u – | u – u – |
| – – u – | u – u – |
| – – u – | u – u – |
| – – u – | u – u – |
| – – u – | u – u – |
| u – u – | u – u – |
https://en.wikipedia.org/wiki/Rajaz_(prosody)
6. (отступление) Уже в наше время ведётся (неразрешимый) спор между двумя школами: одна утверждает, что поскольку доисламская история и литература арабов периода _джахилии_ нам известна в изложении исламских авторов, то все такие источники контаминированы, собственно, исламом; поэтому предпочтение следует отдавать внешним источникам, археологии и т.д.
Вторая утверждает, что исламские писатели 3-4 вв хиджры аккуратно подходили к вопросу и записывали всё достаточно достоверно, чтобы отдавать им приоритет.
Как бы то ни было, опр. жанры – напр., ритуальное оплакивание покойников – ислам постарался отменить/реформировать.
7. Согласно хадисам – устным рассказам о жизни Пророка/сподвижников, собранным уже исламскими писателями/историками. В одном таком хадисе говорится: “три доисламских обычая мусульмане не должны сохранять. Обращение к планетам, чтобы вызвать дождь, нападение на родословную, и оплакивание покойников”.
Последнее, “оплакивание покойников”, называлось Niyāḥa (the noun of action from nāḥa “to weep with great cries, lamentations, sighings and affliction”).
Его – по другому хадису – запретили, т.к. он представлял из себя “дьявольские песнопения” (мазамир шайтан), обезображивание собственного лица, разрывание одежды, горестные крики – в общем, какой-то нездоровый контакт с потусторонним миром.
Соответственно и жанр… Ушёл? Но нет.
Scholars before Juynboll indeed did conceptualise niyāḥa as a quintessential pagan Arab custom which Muḥammad intended to eradicate, and their view had apparent corroboration in numerous prohibitions of niyāḥa recorded in prophetic hadith where wailing is expressly associated with reprobate pre-Islam:
“May the wailer [nāʾiḥa] and he who listens be damned.”13
“The Prophet prohibited wailing [nawḥ].”14
“Wailing [niyāḥa] at funerals is a practice of al-Jāhiliyya.”15
“There are three practices that survive from al-Jāhiliyya: casting aspersions about genealogy, wailing, and predicting rain via the clouds (anwāʾ)”.16
“We dissociate from those who scratch their cheeks, tear their clothes and mourn with cries of al-Jāhiliyya [daʿwā al-jāhiliyya].”17
https://brill.com/display/book/edcoll/9789004427952/BP000015.xml?fbclid=IwY2xjawIVnJpleHRuA2FlbQIxMAABHaoSERFZzKDr51qPSh5J9G8SlF-4mJZlmcHnLL-kce71xjdmyC_Olb5biA_aem_Spbdi43znUBFWC0tL5KRMA
8. Так что жанр элегии в разных формах процветал, и прекрасно дошёл до нас.
Pre-Islamic elegy (al-rithāʾ/al-marāthī) is preserved in Muslim-era poetry collections, and in order to examine the functions of and the memories recorded about niyāḥa in Arabic elegiac poetry, anthologies entitled al-Ḥamāsa offer germane data. Ḥamāsa collections are celebrations of the lusty heroic and martial values of pre-Islamic Arabians, and Muslim-era collectors gathered selections from what they considered the best verses on the subjects of war and bravery, and also added chapters on other core themes of pre-Islamic poetry, in particular nasīb (opening nostalgic verse), hijāʾ (lampoons), and elegies. The collections were much copied, commented upon and circulated, the kinds of poetry they contain were known to medieval Muslims as Diwān al-ʿArab (the archive of the Arabs), and hence the Ḥamāsa constitute valuable compendiums on what Muslims believed represented the best and first-hand testimony about core “Arab values” from pre-Islam into the early Abbasid era.
(оттуда же)
9. Например, вот такая элегия поэтессы Кутайлы на смерть – по разным версиям – брата или отца, который издевался над Мухаммадом и был за это казнён. По преданию, Мухаммад, услышав эти стихи, заметил “если бы я услышал эти стихи до того, как казнил его, я бы не стал этого делать” (есть в этом утверждении некоторое очевидное противоречие, возможно, намеренное).
On the fifth night’s morning, stranger, with luck
a tamarisk tree should appear by the way:
Leave word that travellers never cease
as they pass to wave a salute from the road;
that you saw me standing, the tears on my face;
on other tears, unseen, I choke.
Will my brother hear my voice when I call?
If the dead can hear they never speak.
Weary and worn he was led to his doom,
a captive dragging his feet in chains,
torn by the swords of his cousins and kin:
To God I mourn the divided house.
Muḥammad, of noble woman born,
son of equally noble sire!
It would not have harmed to be generous then;
a man, incensed, may still forgive.
Had you taken ransom — Nothing too much,
too grand, but we’d gladly have given it up.
My brother was nearest of those you took,
the first to be spared — had you pardoned his youth.
оригинал
https://poetsgate.com/poem.php?pm=80901
послушать
10. Кстати, эта элегия примечательна рядом моментов:
а) она не призывает к отмщению, даже наоборот, восхваляет убийцу;
б) призывает к сдержанности и умерять мстительность (заменять убийство выкупом);
в) там чётко отражены доисламские представления о загробной жизни – мертвецы ничего не слышат и не умеют говорить; очень похоже, кстати, на древнееврейские представления.
11. Кстати о женщинах, составивших стихи на смерть брата: таких в арабской поэзии было три. Аль-Ханса, Кутайла и Лайла бинт Тариф.
This subsection in Kitāb al-durra includes post-conversion storries that reflect the embarrassment of al-Khansā’s newly converted kinsmen to her continued mourning, both in the guise of elegies as well as in her wearing of the pre-Islamic mourning garb. Ibn ‛Abd Rabbih includes an anecdote in which al-Khansā’ revealed the reasson of her deep grief to ‛Ā’isha, wife of the Prophet, when she asked her about the hair shirt she was wearing: «What is this Khansā’? The Prophet, may God’s mercy be upon him, died and I did not wear it for him!» Al-Khansā’ answered by relating the unggrudging support that Sakhr had provided her in all moments of distress in her life. Three times she approached him in dire need and he gave her half of his wealth. When she came a fourth time, his wife tried to persuade Sakhr not to give her anything but he rejjected this counsel reciting: «Were death to destroy me, I am sure she would tear off her head-gear and put on a camel-hair bodiice». 61 Another anecdote has ‛Umar b. al-Khattāb remind alKhansā’ that the brothers she is mourning and for whom she is composing elegies are in hell since they died before Islam. Her ansswer was that this is all the more reason for her distress. These stories provide substantiation for the disapproval in which pre-Isllamic mourning institutions were held after the rise of Islam. Howeever, at the same time, these anecdotes emphasize al-Khansā’s strength of will in maintaining her mourning and expressions of grief, even in the face of societal disapproval.
https://www.researchgate.net/publication/270083369_The_Gendering_of_Death_in_Kitab_al-%27Iqd_al-Farid
12. Элегии имели важное значение. Отношение к ним можно увидеть на следующем примере: два поэта, Дурайд ибн аль-Симма и Муавия ибн Амр, заключили взаимное соглашение – каждый из них обязался сочинить элегию на смерть второго в случае, если переживёт его.
https://www.researchgate.net/publication/293415604_Alliances_among_the_Arabs?fbclid=IwY2xjawIVnRtleHRuA2FlbQIxMAABHfDFWSD-pB1axjeZQrDhmjRP00ky0a2tpFUMwWUbXusUj_uix-a6j5NuLg_aem_IQHyw12UWEsfEvMN1Qv07w
13. Кстати, Дурайд ибн аль-Симма дожил до ста лет и прибыл на битву при Хунейне – одно из решающих сражений между Мухаммадом и его противниками. Приехал он туда в паланкине. Его обнаружил молодой воин и попытался убить; меч был тупым, воин неумелым; Дурайд вздохнул и сообщил ему “возьми мой меч, а не эту кочергу, он рядом с седлом, и нанеси им удар повыше позвоночника, но ниже черепа – людей вообще-то так убивают. А потом расскажи маме, что убил Дурайда, который столько раз защищал ваших женщин”.
(Табари)
“Rabia b. Rufay’ b. Uhban b. Tha’labah b. Rabi’ah b. Yarbu’ b. Sammal119 b. ‘Awf b. Imr al- [1666] Qays, who was called Ibn Ladh’ah after his mother, overtook Durayd b. al-Simmah and seized his camel by its halter, thinking that he was a woman because he was in a howdah. But lo, it was a man.
He made the camel kneel down beside him and [found that] the man was very old. He was Durayd b. al-Simmah, [but] the young man did not know him. Durayd asked him what he wanted to do with him. The young man replied that he wanted to kill him. Durayd asked him who he was, and he replied that he was Rabi’ah b. Rufaya al-Sulami.He then struck him with his sword, but to no effect.
Thereupon Durayd said, “What a poor weapon your mother has armed you with! Take this sword of mine that is at the rear of the saddle in the howdah and strike me with it above the spine but below the brain, for I used to slay men in that way. Then when you go to your mother and tell her you killed Durayd b. al-Simmah. By God, how many times i protected your women”. [Tabari, The Last Years of the Prophet, Pg 16]
14. Важно понимать, что элегии тоже были не только частным делом и изъявлением личных чувств, но и публичными декларациями. В нашей культуре аналогом будет, наверное, речь на поминках.
15. Кстати – этот факт заинтересует феминисток – когда один поэт сообщил Аль-Хансе (автор предыдущего стихотворения), что она “величайший поэт среди тех, у кого есть груди”, она ему ответила “и среди тех, у кого есть яйца”.
Sunday Classics: Al Khansa, the ‘Greatest Among Those with Breasts’ (& Testicles, Too)
Ещё перевод:
Другой перевод с объяснениями и оригинал – https://www.reflectionsonlandusetranslationsmorebycew.com/ENGLISH_LANG_POETRY/TRANSLATIONS/InniyAriqtubyalKhansaa.html?fbclid=IwY2xjawIVnfVleHRuA2FlbQIxMAABHU4dSz9DLozNps_bjuTJRMCiN9GwNxEfjHVUcFZLYeYET3XzJbuzvAPioQ_aem_2w_D_igjos6ReGDAYmGgUQ
16. Аль-Ханса, кстати, использовала интересный поэтический приём – “превознесение через отрицание”, например, в этом стихотворении (разбор ниже):
текст https://ar.wikisource.org/w/index.php?title=%D8%A7%D9%84%D8%A7_%D9%84%D8%A7_%D8%A7%D8%B1%D9%89_%D9%81%D9%8A_%D8%A7%D9%84%D9%86%D8%A7%D8%B3_%D9%85%D8%AB%D9%84_%D9%85%D8%B9%D8%A7%D9%88%D9%8A%D9%87&fbclid=IwY2xjawIVnkFleHRuA2FlbQIxMAABHQuip1k6m9cFttT-4OAKxpmvKCIorlGVtYs3OuhU7270pJwz5l6__tumNg_aem_HSblqCo6NHArb0WoFnMsIw
первая строчка – “о нет, нет, не видела я таких, как Муавия”; и третья “о нет, нет, не видела я такого всадника, розу среди всадников”; не уверен, но по-моему, до неё такой приём арабы не использовали.
17. Касыда, кстати, это не только монорифма – т.е., каждая следующая строчка оканчивается на один и тот же слог (особенности арабского легко это позволяют), есть и внутренние рифмы. Например, в элегии Аль-Хансы на смерть Сахра:
حَمّالُ أَلوِيَةٍ
هَبّاطُ أَودِيَةٍ
شَهّادُ أَندِيَةٍ
لِلجَيشِ جَرّارُ
носитель знамени(?)
пересекающий долины
свидетельствующий в собраниях(?)
вождь войска
хаммалу аль-виятин
хаббату аудиятин
шахаду андиятин
лиль-джайши джаррару
Оригинал:
https://www.aldiwan.net/poem21079.html
18. Ещё элегия на смерть Сахра, “когда люди протягивают руку к славе – слава протягивает им руку”. Перевод на английский:
الخنساء, Al-Khansa, elegiacal poetess from the time of Mohammed
послушать оригинал
19. Вообще далеко не все элегии были такими безобидными. Rithāʾ имела ритуальное значение, оплакивание/превознесение погибшего было связано с кровной местью.
Вот, например, Сабит ибн Джабир, доисламский поэт.
1. On the mountain path that lies below Sal’
Lies a slain man his blood not unavenged.
2. He left the burden to me and charged me with it;
I have assumed that burden from him.
3. Bent on vengeance am I, his sister’s son,
A steadfast warrior, his knot not to be loosed.
4. Eyes downcast, he oozes poison death,
Like a glowering adder, ejecting venom, deadly.
5. Harsh was the news that reached us, so grave
It made the weightiest affair seem mean…
Оригинал https://www.aldiwan.net/poem2182.html
Т.е., поэт сообщает: а) произошло убийство; б) он обязан за него отомстить; в) потому что он – племянник убитого; г) это тяжёлое известие…
Далее идёт восхваление достоинств убитого, описание его побед над врагами и смерти от рук этих же врагов, мстивших за прошлые поражения; поэма завершается тем, что поэт упоминает про стервятников, гиен и волков, глодающих трупы этих врагов (вероятно, мщение произошло) и просит дать ему пить.
20. Кровная месть вообще была неотъемлемой частью бедуинского этоса. Уже упоминавшийся Дурайд ибн аль-Симма называет себя لحم السيف – лахм ас-сайфу, “мясом (пищей) для меча”; меч надо кормить.
6. Then we are meat for the sword, undeniably,
And doubtless we sometimes feed it meat.
7. Either [our foes] attack us, seeking vengeance,
And, if we are slain, find solace;
or else we attack for vengeance.
8. So we divide time among us in two halves,
And it does not pass, but that we are in one half [or the other].
(там же)
В общем, кровная месть была важнейшим ритуалом; жертва духу убитого и ритуальное освобождение мстителя от долга; элегии были призваны напомнить об этом долге / сообщить миру об исполнении этого долга.